Английская шерсть была отвратительной. Излишне теплая, грубая и колючая, она наводила на мысли о средневековых монашеских робах, а не о современной элегантности. Все разговоры о премиальном качестве и высоком престиже британского текстиля на деле оказались дутой пустышкой. Исключения Персиваль в итоге согласился сделать для нескольких отрезов шотландского кашемира и харрис-твида, напоминавших ткани его прежнего гардероба. Остальные образцы, которыми с нарочитой гордостью бравировал сотрудник «Твилфитт и Таттинг», Грейвз распорядился унести.

Поиски, начатые в немагической части Лондона — на Сэвил-Роу и Оксфорд-стрит, — обернулись сокрушительным провалом. Бывший директор Отдела магического правопорядка МАКУСА всё же надеялся, что одежда для волшебников предложит более высокое качество и разнообразие. Но и здесь его ждало разочарование.
Местный тейлоринг, обещавший воплотить индивидуальный размер, пропорции и вкус заказчика, на деле сводился к дюжине стандартных лекал. Отступлений он не допускал. К предпочтениям Персиваля по фактурам отнеслись с нарочитым скепсисом, а после его пожеланий по корректировке кроя на него обрушился плохо прикрытый снобизм. Даже тяжёлые бархатные мантии с широкими раструбами рукавов и жёсткими воротниками, казалось, осуждающе взирали с манекенов. Образцы тканей в массивных рамках, словно экспонаты в художественной галерее, давили своей помпезностью.

— Молодой человек, — произнес замшелый управляющий с седыми бакенбардами и безупречной осанкой, приглашенный после того, как двое консультантов не нашли общего языка с проблемным клиентом, — Наши мантии носят поколениями. Эти лекала — классика, проверенная десятилетиями. Стоит укоротить рукав, как вы желаете, и придется изменить всю посадку плеча, — он сделал паузу и добавил, будто про себя, но достаточно громко, чтобы быть услышанным: — Вряд ли это очевидно с первого взгляда.
При этом сам он был облачен так, словно носил, как минимум, придворный траур. И выражение лица подбирал строго под этот образ.

Ещё недавно сорокапятилетний Персиваль не стерпел бы ни обращения «молодой человек», ни подобного пренебрежения — пусть даже от самого Мерлина. Но теперь, после конфликта с Грин де Вальдом, суда, скандального увольнения и разгромных статей «Ежедневного пророка» о его приезде в Британию, Грейвз был вынужден мириться с тем, что его хотя бы соглашались принимать в приличных магических ателье. Но сдаваться на милость каких-то портных?

— Я могу поговорить с господином Твилфиттом?
Привыкший к тому, что большинство заведений, где он одевался, управлялись непосредственно владельцами, чья фамилия красовалась на вывеске, Персиваль осознал свою ошибку лишь после драматичной паузы управляющего.
— Нет, господин Грейвз. Боюсь, это невозможно. Он скончался в 1862. И предвосхищая ваш следующий вопрос — с мистером Таттингом встретиться тоже не удастся. Сожалею.
— Он сгорел в Великом пожаре 66-го?
— Нет, сэр, — управляющий явно не оценил попытку пошутить. Юмор Грейвза и раньше зачастую казавшийся слишком сухим, теперь все чаще производил впечатление спекшийся непробиваемой корки.
— Он отбыл в Париж для закрытого показа. И вернется не раньше конца месяца.

От неловкости, порождённой этой сценой, Персиваля спас очередной консультант. Он бесшумно скользнул к начальнику, вероятно, чтобы сообщить о новом клиенте — судя по тому, что управляющий извинился и откланялся, более «достойном» внимания.
Настроение Грейвза окончательно испортилось. В последние месяцы — во время ареста и особенно после суда — он ощущал себя запертым со всех сторон, лишённым свободы и власти там, где прежде ею обладал. Персиваль стал угрюм, мрачен и мнителен.
В Нью Йорке он слыл щеголем и законодателем мод. В глубине души Грейвз рассчитывал, что, потеряв влияние, должность и авторитет, хотя бы сохранит статус прилично одетого человека. Но, очевидно, для этого стоило сохранить и свой прежний гардероб — вот только заставить себя прикоснуться к вещам, прошедшим через горнило анализа вещдоков, он не мог. Также как он не мог представить чужие пальцы, превращенные в его собственные, дотрагивающиеся до каждой дверной ручки в его доме. Прикасающиеся к каждой детали его прежней жизни. Переиначивающие все на свой манер.

Поначалу, во власти эмоций, Персиваль планировал всё сжечь. Но, будучи обстоятельным и прагматичным, быстро отказался от этой затеи. Рассудив, что его отвращение к собственным вещам не делает их хуже, а любые подозрения в остатках тёмной магии были сняты с них бесконечными министерскими проверками, он без сожаления пожертвовал гардероб нью-йоркскому благотворительному обществу, продал дом со всей мебелью. И отправился за океан, имея при себе лишь две смены сорочек и один костюм, купленный в магазине готового платья. Он был готов принять все последствия своих решений, которые, как ему казалось, представлял себе совершенно ясно.

Лондон, мировая столица мужской моды, должен был удовлетворить его запросы. Но шли уже четвёртые сутки его пребывания в Англии, а он так и не смог договориться об оформлении заказа. Знакомых, достаточно близких для того, чтобы обратиться к ним за рекомендацией, у Грейвза не было, а личные поиски не приводили к даже отдаленно приемлемым вариантам.
В мрачной решимости он вышел в общий зал ателье, раздумывая о том, чтобы написать своей прежней портнихе. Если бы она согласилась снова с ним работать, можно было найти здесь достаточно вменяемого закройщика, способного снять свежие мерки…

Недобрый аврорский взгляд прошелся по всему помещению, пока не выцепил гранитно-твердую, обрамленную седыми бакенбардами, челюсть управляющего. Поспешность, с которой его вызвали, обещала Персивалю, по меньшей мере, особу из королевской семьи. Но вопреки ожиданиям, мистер Сноб беседовал с молодой изящной мулаткой в вычурной шляпке — дерзкой даже по меркам нью йоркских модниц, не говоря уже о чопорном лондонском обществе. Озадаченный этим контрастом, Грейвз медленно прошёл через всю посетительскую зону, стараясь рассмотреть незнакомку как можно внимательнее и ближе.

Персиваль остановился лишь в нескольких шагах от пары. Он не таился и не старался изобразить незаинтересованность в происходящем. Напротив — задержал взгляд на профиле девушки, изучая неправильные черты лица и изящный изгиб шеи, не спрятанный в чопорном воротнике. Ее сложение и осанка благодаря крою одежды, явно пошитой на заказ (и точно не в этом месте) словно обретали особое благородство. Загадки добавляла траурная лента на шляпке, скрепленная камеей со смутно знакомым гербом. И только особенно внимательный взгляд мог бы подметить, что ее туалет, внешне безукоризненный,  не лишен кокетства.

Управляющий, до того надменно выпрямлявший спину перед Грейвзом, теперь склонялся перед девушкой с почти подобострастной вежливостью. Его тон изменился — в нём появились нотки почтительности, которых Персиваль не удостоился за всё время спора о лекалах.
— Разумеется, леди Лестрейндж, — мурлыкал управляющий, — мы подготовим всё в кратчайшие сроки. Ваш заказ будет исполнен с особым вниманием к авторским деталям…
Персиваль почувствовал, как внутри закипает раздражение — не столько из-за пренебрежения к себе, сколько из-за этой внезапной и наглой демонстрации двойных стандартов.
— Простите, леди Лестрейндж, — Персиваль бесцеремонно вклинился в заискивания старика. В отличие от представителей среднего класса, он аристократично пренебрегал соблюдением внешних приличий. Имя, легшее на язык, показалось ему знакомым.
— Кому нужно продать душу, чтобы получить в этом месте подобное обслуживание? И раздобыть адрес вашей модистки?